МЕНЯ К СВОЕМУ БРАТУ

– Мими! Преврати его! – выдернув стрелу, удерживающую плащ-крылья Горгоны, Волк рывком поднял ее на ноги. – Он тебя сейчас убьет!..
– – Ах ты, бездельница!!!
Но, может, если с ними поговорить, чтобы они поняли свою неправоту, что нельзя так поступать с людьми, которые им, в общем-то, не сделали ничего плохого...
– Да погоди ты лопать-то!...
– О.
– Это я! Любимый мой... Милый!.. Спустись же ко мне!.. Я тебя так ждала!.. – Мими вскочила и умоляюще протянула к своему кумиру руки.
– Похоже, мы окончательно заблудились!
– Там селяне, кажется, должны были принести дары.
– Понятно. Ну, тогда давай полетели просто вперед, над верхушками деревьев, а я буду смотреть вниз – может, дорога какая-нибудь попадется, или тропинка там...
– Но на картах ведь гадают...
– Ну, как хочешь. Унести – так унести. До свидания, – Волк сделал вид, что собрался уйти. – Счастливо добраться до своего этого Эпсилона. Пока.
Час ночи.
– ...за полвиста выходи!..
Даже при мерцающем свете потухающих углей в медной жаровне в дальнем углу будуара не узнать Монстеру было невозможно.
– И еще не все...
– Они – это боги, конечно. Только не все, а младшие. И то, если Фертила про это вовремя вспомнит, выгонит молодых богов на уборку, и урожай не съедят земле гусеницы. Кстати, бабочек там не бывает... – слегка разочаровано заметила горгона, и продолжила:
Так не бывает...
– А откуда ты-то все это знаешь? – подивился Иван.
Серый смерил его взглядом и презрительно хмыкнул.
– Да... Талант!..
– Увы, нет...
– Ну и ладно. Нам и одного хватит. Не очень-то и хотелось. А, кстати! – вдруг спохватился он. – Так значит, если ты съела такое яблоко, значит, ты стала бессмертной?
– Пастухи? – засмеялась Мания. – Конечно же нет! Сейчас там у нас сеет картофель и пропалывает компост некий Нектарин, если ты его помнишь...
– А теперь давайте немного отдохнем и поугадываем числа! Какое бы число вы не загадали, мое будет всегда больше!
– А то что?
Фигура лукоморца налилась мощью и угрозой и аварийным балконом нависла над незадачливыми колдунами. Тени сгустились, испуганно забившись в угол. Черные свечи вспыхнули как факелы и вмиг погасли, шипя и брызгаясь, превращая простую вонь в зловоние.
Следующая стрела с тяжелым звоном ударила в меч, и тот, описав пологую дугу, плюхнулся куда-то в море.
И застыл.
– Ну, естественно, ее не было... Я... Я в ней спал.
Орехи?
Царь заерзал.
Это химера своей змеиной головой размером с маленький гроб с размаху налетела на валуны, под которые долей секунды раньше, соревнуясь в скорости с Мекой, успел юркнуть Волк.
– А что ты понял?
– Зазря? – недоуменно переспросила горгона. – Почему зазря? Я же говорю – там, в саду Десперад, этих яблок – ну просто видимо-невидимо!.. Они ведь яблоки. Они каждый год созревают, по два урожая собирают, бывало, если не лень...
– А это еще кто у вас тут?
Приходилось прийти к выводу, что это стена, потому, что подножие горы не могло состоять из бесчисленного множества камней, величиной с коровью голову.
– Кто бы мог подумать... – мрачно пробормотал Волк и опустил руку.
– Спасибо!
Медуза сжала кулачки, прикусила губу и глубоко вдохнула, и смогла выдохнуть только когда они ужи были в харчевне.
– Стоит двух золотых, – согласился Одессит, и одним глотком допил остаток.
– За наших гостеприимных хозяев! – пили следующий тост все вместе.
– Ион!
Даже добродушный Мека не поленился на этот раз подняться на высоту зависания ковра и боднуть его, правда, не сильно.
Заметив в первый раз, что он тут не один, каменный монстр перестал переминаться с ноги на ногу, повернулся к приближающейся фигуре лицом – не лицом, но передней и верхней своей частью – точно, и несколько близоруко попытался разглядеть, кто там к его ногам пожаловал, взяв наизготовку, на всякий случай, обе обсидиановые дубины.
– Трилиона?.. – переспросил вдруг поэт.
Скольжение замедлилось, но не остановилось.
– А, я так и знал... Значит, ты все-таки Гидролит! Ну, веди же меня к своему брату – ведь я проделал весь этот долгий путь – а ведь мне уже не сто лет! – только ради него! На какой день у вас намечено открытие статуи? Только не говори мне, что я опоздал!..
– Это он! – восторженно прошипел Серый на ухо напрягшейся вдруг стеллийке. – Чтоб я сдох, он!.. Не уйдешь теперь, паразит!.. Вперед, пока он не улизнул!
– Спасти? Принца? – глаза Медузы загорелись. – Ой, расскажи мне! Расскажи, пожалуйста!.. Ты просто обязан мне об этом рассказать!.. Это связано, конечно, с несчастной любовью? С роковыми обстоятельствами?..
Жрец с видом оскорбленной невинности вскинул голову.
– Скорее!!!.. – отчаянно затряс Серый за плечо бледную, на грани нервного срыва, Медузу.
В пылу перепалки, когда проявилось самое примечательное из человеческих качеств – в беде искать виноватого, вместо того, чтобы искать выход – даже любопытный Семьбаб забыл про Фаруха и его странную непотопляемую кухонную утварь.
– Гляди, какой меч!
– Вообще-то, я царевна, – презрительно фыркнула Елена, пряча руку за спину.
– А можно я его поглажу?
Он подхватил с ближайшего стола серебряный поднос, похожий, скорее, на щит и стряхнул с него финики кому-то в остывшее жаркое.
– Все потонуло, кроме медного кувшина? – сочувственно-подозрительно продолжал свой допрос Семьбаб, и не известно, чем бы все это закончилось, если бы с корабля кто-то не закричал:
Особенно удачный выпад Серого оставил на девственно-гладкой поверхности щита глубокую вмятину.
Или зловеще.
– Резец, конечно, – недоуменно пожал плечами Резец. – А Огранщик – ремесло. Имена всех Недостойных Подземного Царства состоят из имени и фамилии. А у вас, что, как-то по-другому?..
– Вам нравятся эти птички?
Уже с нескрываемой неприязнью Ксенофоб окинул стеллиандров медленным взглядом и заявил:
– Ну, и как меня снимать будем? – прошелестел Масдай.
– Ну, да... А что тут такого? Яблоки для того и существуют, чтобы их есть!
– Очень любезное и своевременное предложение... – пробормотал Ирак под звон оружия остановившегося внизу отряда.
– Нет!!! Мы так сломаем ветки! – ухватила его за руки Медуза.
Апидром – как гордо назвал один из предшественников Ксенофоба получившееся сооружение – был полон.
– Чудо!.. Чудо!..
– Галлюцинация? Кто? Я? Сам такой, – обиженно отозвался Серый и встал с поверженного арестанта.
Но тут в голову Серого пришла гениальная, как все простое, мысль, и он быстренько выудил из карманов штанов Ярославнин "иваноискатель".
...Сегодня он снова наблюдал из своего укрытия, как девушка со станом, гибким, как ветка молодой ивы и глазами огромными и бездонными, как горные озера, пришла с простым медным кувшином к фонтану за водой, но в чувствах его уже не было горечи безнадежности, как раньше. Напротив! Он оглядывал ее стройную фигурку, точеное личико и черные косы с ревнивой гордостью владельца. Еще немного – и она будет принадлежать ему, и ее лучистое имя – Фатима – он прошепчет жарко в ее маленькое ушко. Какая красавица!.. Как слепы те, кто считает, что красота, как толстый золотой браслет, может принадлежать исключительно богатым холеным матронам!.. Пусть пребывают ослепленными богатством и знатностью глупые люди. А он сорвет этот пустынный цветок не с клумбы – с бархана, и осыплет его всеми благами и роскошью, о которых любая девушка может только мечтать. Все сокровища мира он бросит к ее ногам. Все чудеса света. Все свое бесконечное одиночество, всю нерастраченную любовь и нежность превратит он для нее самозабвенно в невообразимые радости и наслаждения, наполнив ими каждое драгоценное мгновение ее жизни. И тогда у него на глазах случится истинное чудо – маленькая песчаная фиалка превратится в благоуханную розу, и эта роза будет принадлежать только ему, и цвести только для него. И вся жизнь ее превратится в блаженство, в счастливый рай на земле, и как дурной сон будет прекрасная Фатима вспоминать свои годы в услужении в вонючем старом караван-сарае, с кувшином и тряпкой...
И тот час же из голенища полилась тягучая обволакивающая восточная мелодия, под которую, наверно, засыпали, засыпают и будут засыпать погонщики верблюдов в душных темных караван-сараях под огромными звездами Шатт-Аль-Шейха еще долго после того, как когда-нибудь и где-нибудь у остальных людей наступит конец света.
– Ион!..
– Нет... Мы сами не знаем, как мы могли тут оказаться...
– Прикинь, сколько лет ты бы хотел тут прожить, и за каждый год – по одной серебряной монете. Ну, и за возвращение – золотой.
– О, прости меня, ничтожного, великодушный отрок, чье милосердие бескрайне, как Вселенная, а мудрость...
– Что... Ты это серьезно?.. Это правда?..
– Я так боюсь его... Я знаю – он все равно, рано или поздно, найдет меня и убьет... Он сумасшедший...
А интересно, видят ли остальные, как тяжело даются эти откровения дочери Ксенофоба? Это же так бросается в глаза... Она стала еще бледнее, дыхание поверхностное, прерывистое... Даже постарела прямо на глазах – ей уже можно тридцать дать!.. Да ей же плохо! Она просто устала!..
Укладываем бетонные промышленные полы. Качественно. Царевич вздохнул и закатил глаза. Кажется, полноценно общаться с этими людьми, не вызывая лавины дурацких вопросов, можно было только одним методом. Интересно, что бы сделал на его месте Волк?.. Конечно, без сомнения, использовал бы этот метод.
– Но нет... Нет... Нет.. Вы не поняли... – отчаянно замотал головой Серый. – Этого не может быть!.. Этого не может никак быть!.. Вы не поняли!.. Он не может умереть!.. Это... Это... Это неправда!.. Не верю, нет!.. Нет!.. Иван!.. Иванушка!.. Миленький!.. Что ж они сделали с тобой, уроды окаянные!.. Ванечка!..
– С края уйди, дурак! – рявкнул Масдай, но было поздно.
– Сам лучше помолчи, тупица. Да подожди. Он же на воле не был, считай, тысячу лет, сейчас посмотрит, придет в себя, и спросит.
Серый сосредоточенно нахмурился, поджал губы и помял левой рукой подбородок. Потом приподнял брови и, склонив голову набок, медленно потер шею – признак того, что глас вопиющего был услышан, принят к рассмотрению и одобрен.
– Я прикажу выбросить тебя за борт. Без кувшина, – любезно разъяснил купец.
Голоса, сопровождаемые теперь уже звоном металла, звучали все ближе.
– Что это вы там перешептываетесь? – подозрительно прищурившись, направил к ним поближе своего коня Ксенофоб.
После приема у царя назначали три испытания, хотя на первом все, как правило, и заканчивалось. Тех же, кто пытался бежать, прознав о печальной участи своих предшественников, ловили и скармливали дракону, который это сокровище стережет, объясняя тем, что все равно это было бы четвертым испытанием для успешно прошедших все первых три. Призовая игра, так сказать.
– Прикажу, – ворчливо буркнул Волк, но тут же добавил, вспомнив, зачем он тут:
И что-то забубнил ему прямо в ухо.
Волк, назвав тихонько себя болваном стоеросовым за то, что выбросил остатки перепелки, снова поднял в воздух Масдая и нарвал неподалеку с самой верхушки дерева полый плащ желтых бархатистых слив.
– Мека-мека-мека-мека!.. – позвал Волк, но был это глас вопиющего в пустыне.
Это и решило спор.
Не то, чтобы они испытывали какую-нибудь склонность к творению зла вообще и к черной магии – в частности, но это была их семейная традиция, длинная династия знаменитых колдунов и чародеев, и, поэтому перед их отцом никогда не стояло выбора, какому ремеслу отдать учиться своих отпрысков. Хотя, на пятнадцатый год посещения родительских собраний, каждый раз с чувством невинно осужденного, ведомого на публичную казнь, он уже искренне жалел, что их семейная профессия – не погонщик верблюдов или подметальщик улиц.
– Не провалится, – отмахнулся Меганемнон. – Доска крепка, и кони наши быстры!..
– Вот дают!
– М-ме-е-е-е!.. М-ме-е-е! – горестно присоединился растроенный Мека.
Один из таких огрызков и решил исход так и не начавшегося сражения, попав в плечо командиру. Тот повалился, увлекая за собой одного, другого, третьего...
– И когда Дифенбахий спросил нас, в чем причина, мы ответили правду...
Кто-то позвал его?
– Кричи "Энохла"!
– Е-4!
– От мальчика слышу... – пробурчала взлохмаченная голова и скрылась обратно в траве.