ВОЗМУЩЕННЫЙ ВОЛК С РИСКОМ ДЛЯ

Ах, да...
– Нет... Да... Не знаю...
– Ага. Значит, по-нашему, Ликандром будешь. Ну, удачи тебе, Ликандр!
– Спокойно, Семафор, спокойно! Не надо так нервничать. Не беспокойся за нашу репутацию. А твою, ты знаешь, уже ничто не в силах испортить.
– Идиот...
Язон хотел что-то сказать, но передумал; зубами вытащил пробку, выплюнул ее в окно и, запрокинув голову, вылил в одно мгновение все содержимое себе в глотку.
Волк, старательно наморщив лоб и мучительно вспоминая, что следует за чем в этом нелепом ритуале, откусил лимон, посолил напиток, понюхал его и вылил.
Хотя, если быть точным, то караулил один Касим, а Фарух то и дело пытался улизнуть, пока Касим не прибил его и не пообещал в следующий раз зарезать его абсолютно бесплатно, если Фарух не желает отрабатывать занятые и до сих пор не возвращенные им деньги.
Колдунья недоуменно нахмурилась. Что-то здесь было явно не так.
– Ты... Ты правда думаешь, что это осуществимо?..
Что сказал по этому поводу Масдай, осталось неизвестным, так как небо взорвалось и разлетелось молниями на мельчайшие кусочки. Воздух посерел, из глубин его вскипели черные тучи, перемешиваемые ураганом, и ударил дождь.
– Сдавайтесь, мерзавцы!!!.. Держись, госпожа, мы ид... бежим!!!..
– Зазря? – недоуменно переспросила горгона. – Почему зазря? Я же говорю – там, в саду Десперад, этих яблок – ну просто видимо-невидимо!.. Они ведь яблоки. Они каждый год созревают, по два урожая собирают, бывало, если не лень...
Надежда была.
– Нас с Иваном! А?! Каким словом?..
– А могу и вернуться.
– Да уж пора бы! Чем раньше начнем, тем теплее будет зимой!
И в бело-красно-синей вспышке перед собравшимися предстали новоиспеченные богини карточных игр.
– Этого поверья.
– Волшебные?.. Они крылатые.
– Из Иолка, – нехотя ответил Трисей, настороженно вглядываясь в лицо любопытного пассажира. – А что?
Смертельная тяжесть в хвостовом отсеке исчезла!.. Великан пропал!
Вдруг раздался страшный рев – как будто прайд голодных львов наткнулся на стадо бешеных буйволов – перекрываемый визгом и воплями обезумевших иолкцев и боевым кличем Трисея, который тоже не всякое тренированное ухо выдержит. Эта какофония вырвала Иванушку из плена воспоминаний и пинком швырнула прямо в объятия мрачной действительности. Мрачной в прямом смысле этого слова – за то время, пока царевич предавался ностальгии, их группа успела попасть из душного светлого храма в душное темное подземелье. Редкие факелы в подставках в виде зубастых пастей на стенах скорее делали тьму более густой, чем разгоняли ее. И очень жаль, подумал царевич, когда прямо на них из-за угла выскочило какое-то страшилище, и Трисей начал с ним бороться. Потому, что плохо видно. Бестолковые иолкцы разбежались, кто куда, и только они с Ираком остались, чтобы поболеть за наших. Не известно, за кого болел Ирак, но Иван меланхоличным мычанием подбадривал Минозавра. Как явно проигрывающую сторону. И когда Трисей, поведя могучими плечами, со смачным хрустом крутанул вокруг своей оси ушасто-рогатую голову незадачливого чудовища, в недобрый для себя час оказавшегося в темных закоулках этого затхлого погреба, Иванушка, как триллиарды болельщиков побежденных команд, махнул рукой, плюнул, и повернул домой, сожалея что есть силы о потраченном впустую времени.
– Химера!
– Как, ты уже пошел? А разве мы не посидим в харчевне, не...
– Там, на самой вершине скалы, есть пещера. В пещере – золотое руно. Иди. Желаю тебе оставить твои кости где-нибудь неподалеку, чтобы их можно было потом забрать и закопать под порогом дворца, чтобы всякий проходящий топтал их, а твоя душа не знала покоя под их ногами, – огласил напутственное слово царь и, неприятно осклабившись, шепотом добавил:
– Точно-точно! Вот моя двоюродная тетушка Амфибрахия однажды рассказывала, взяв с меня обет молчания, что когда она была маленькой, однажды к ним в дом темной дождливой ночью постучалась незнакомая одноглазая старуха, которую...
– А теперь нам будут строить храмы по всей Стелле, и курить благовония, и приносить жертвы, как остальным богам...
– Ну, если я ничего не путаю, то вон там, впереди и справа, должен быть длинный остров, а на нем большая деревня, которую местные жители почему-то называют мегаполисом. Там, по-моему, должна быть какая-то харчевня... Только я там никогда не была...
– Какая разница?!
Волк и Ирак приготовились к последнему сражению, образовав с химериком треугольник вокруг истекающего кровью царевича и испуганной Медузы.
Закончив переобувание, Волк потянулся не глядя за мешком с утварью и замер – пальцы его натолкнулись на гладкое холодное чешуйчатое что-то.
Мир застыл вокруг Иванушки, недоумевая, как это можно заниматься глупыми, скучными, обыденными делами, когда рядом находится такая неземная, волшебная, ослепительная красота.
– За наше здоровье, стеллиандры!
Вой и стенания истязаемых демонов, вопли и рев терзаемых вечными муками душ, визг листов меди, раздираемых великанами на полоски показались бы по сравнению с раскатывающимися по водной глади Винта и усиливаемыми пещерными сводами звуками сладчайшей музыкой небесных сфер.
– Но они же бессмертные?.. – смог даже выговорить он вместо "ничего себе, деточки."
– Там!!!
– Я понял! Но и Трисей тоже со мной согласился! Ну, вот смотри, как мы догадались...
– Изволь, расскажу. Зовут меня Иван. Ну, Ион по-вашему. А приехал я в Стеллу в поисках золотого яблока Филомеи. Я и мой друг Сергий по прозванью Волк. Только во время сегодняшней бури мы потеряли друг друга. Я вот очутился здесь, а его даже и представить невозможно, куда могло унести... Теперь кроме этого яблока придется искать еще и его. Кстати, если ты знаешь, что это за яблоко, и где его можно найти, наша благодарность не знала бы границ в известных пределах, что значит, что я бы был глубоко признателен за твою помощь, – заученной когда-то давно фразой из похищенного на ночь учебника старшего брата по дипломатии завершил свою недолгую представительскую речь Иванушка.
Последовавшая за сим конфузом суматоха скомкала вторую часть приема – оглашение задания на завтра, но и из пары злобно брошенных Ксенофобом фраз Иван понял, что его ждет.
Раздробленные кости волов и прочих верблюдов весьма кстати пришли ему на память.
К вечеру четвертого дня, когда в восьми новых дополнительных палатках Одессита уже некуда стало складывать дары, закончилось и зажигательное повествование о десятилетней осаде Трилиона.
Возмущенный Волк с риском для жизни перегнулся через край обрыва и попытался разглядеть, куда упал его меч. Но на дне казавшегося бездонным ущелья клубился непроницаемый утренний туман.
– Я же говорила – не надо мне было ходить... – все вздыхала Мими.
– Снаружи? В такой-то ураган?
Ирак подумал, что единственный способ убедить Меганемнона не убивать и жену, и себя – это тюкнуть его сейчас по голове, взвалить на плечо Трисею и вынести из города как мешок с зерном, но решил, что, скорее всего, его скрытный бог сам лучше всех все знал, и вмешиваться в божественное провидение все равно, что прыгать с вышки в осушенный бассейн, и промолчал.
– Сергий!.. Ты ведешь себя... Ты ведешь себя... как ребенок!..
Провертевшись часа полтора на жестком ложе, он тихонько встал, натянул сапоги из кожи заменителя и прошептал заклинание невидимости – у него было нехорошее предчувствие, что за их залом могут следить.
На морщинистой серой коже не оставалось даже царапины.
Возмущенный Волк с риском для жизни перегнулся через край обрыва и попытался разглядеть, куда упал его меч. Но на дне казавшегося бездонным ущелья клубился непроницаемый утренний туман.
– И он всегда так... слушается приказаний?..
Может, это были языки пламени, вырывавшиеся у супругов из ушей.
– Приплывем сейчас!.. На дно!.. На нас нападает птица Рух!!!
– Ты его не убьешь. Поверь мне.
– Что это вы там все секретничаете? – глянул на них недовольно Какофон. "Всю дорогу они что-то шепчутся, и шепчутся... Замышляют, поди, что-то. Пусть говорят спасибо, что их вообще на борт "Космо" взяли, клоуны... И эти ненормальные педилы еще..."
– На острове Фобос, – быстро ответила женщина. – Я покажу. Возьмите меня с собой...
И шевельнулся Иванушка, руки его потянулись к груди, голове, глазам, потом снова к груди, туда, где была смертельная рана...
– Похоже, они оба чужестранцы? – не унимался лекарь.
– Я понял! Ты – бог теней Дендрогам! Я помню, нам в гимнасии рассказывали – однажды богиня облаков Нефекла повстречала на высокой-превысокой горе молодого пастуха...
Весь процесс получения пророчества показался Серому, приготовившемуся морально к древним ритуалам и мистическим обрядам, до неприличия обыденным и скучным. Жертвенное животное отдавалось другому работнику, встречавшему их у входа в комнату. После этого на восковой дощечке жрец записывал вопрос просителя и, оставив его стоять в одиночестве, уходил в отдельные покои, где была сифия. Проситель в это время стоял и разглядывал фрески, из которых узнавал следующее. Получив от жреца дощечку, сифия читала задаваемый вопрос, что-то выпивала, потом занюхивала каким-то белым порошком и впадала в священный транс, сопровождавшийся иногда священными конвульсиями, священным бредом и священными же галлюцинациями. По выходе из него – минут через пять-десять – она бормотала что-то короткое и несвязное, что торжественно интерпретировалось толстым пожилым жрецом благоговеющему клиенту. Правда, в его случае жрец был молодым и тощим, а клиент – скорее скептичным, но через десять минут ответ сиифии был донесен до Серого с надлежащей долей торжественности.
Может, это объяснялось тем, что у них был только один глаз на троих.
– Не провалится, клянусь Дифенбахием! – грузно подскочил на месте Тетравит.
– Тьфу ты, зараза, – громко выразил он свое отношение к происшедшему и поскорее выбросил негодную посудину за окошко в крапиву. Там, похоже, она приземлилась на что-то мягкое, что издало звук, странно похожий на "Ой".
– Не согласишься ли ты стать моей женой и войти в дом моего отца... если он когда-нибудь построит дом для себя? – отважно выпалил он.
А Нектарин времени зря не терял.
Пока царевич задумался над этой чередой вопросов и честно попытался припомнить в бушующей воде что-то такое же мокрое, напуганное и отчаянно бултыхающееся, как они с Ираком, молодой стеллиандр, у которого, казалось, мозги с языком были связаны напрямую, уже пустился в пространные разъяснения, снова начав с дедушки Мирта. Впрочем, его история, кажется, вызывала неподдельный интерес всех собравшихся.
– Мне не о чем с тобой разговаривать! Я ненавижу тебя! – опять рванулся к ней Меганемнон.
– Кто ты? – с недоумением оглядел Язон незнакомца с ног до головы.
– ...И, завывая, превратился заморский царевич в отвратительного дракона...
– Недостойный не имеет права подвергать сомнению действия Благодетеля, – наконец изрек он.
– А родители ваши кто? – продолжил вопрос Волк.
Нет. Я не вправе подвергать его такому риску. Если что-то случится, то пусть со мной.
– Что? – вдруг четко выговорил Волк, поднимая голову.
– Да нет... – слегка нервно пожала плечами Мими. – Ничего особенного... Просто опять с сестрами поссорились... Как всегда... Подумаешь... И Я ИМ ТАКОГО НАГОВОРИЛА!.. ТАКОГО!.. И я теперь не знаю, как я вернусь домой... – и, без объявления войны, слезы хлынули из ее глаз даже не ручьями – реками, и она, уткнувшись в теплую шею химерика, отчаянно зарыдала.
– Ты жив, Трисей! И мой клубок с тобой! Он все-таки помог тебе выбраться! О, Боги Мирра, слава вам, слава! Но почему ты привязал нить так далеко от входа? Я уже начинала беспокоиться – уж не случилось ли с тобой чего... А что с Минозавром? Ты победил его? Пойдем скорее на корабль – а не то мой отец хватится меня, и если он узнает, что я помогла тебе выбраться из этого ужасного лабиринта, то он меня просто убьет на месте! Хвала богам, что сейчас ночь!..
– Я ждала тебя! И не понимаю, почему это тебя так удивляет, поскольку ты уж ко мне пришел, – слегка раздраженно повела плечом Монстера.
– ...И небеса отпрянули в испуге при виде кровавой битвы, что завязалась между Добром и Злом... Ой...
Потом однажды ночью отец пропал, попавшись, по слухам, в недобрый час добрейшему калифу; портновскую лавку вместе со скудными припасами мать продала за долги, есть в доме стало нечего, и откладывать исполнение заветного желания не было больше никакой возможности.
– Вот и назовусь.
– Я не пойду, – глухо сказал Меганемнон.
Там, где он прошел, зрители охали и ойкали, кое-где завязывались и тут же стихали вялые потасовки, но старички-волшебники постарались на славу, и никто так и не увидел ни Ивана, ни сокровище национального масштаба на его плечах, неторопливо, но решительно удалявшихся в сторону порта.
– Не-ет! – дружным ревом ответила аудитория.
Обернувшись, Иван увидел рядом с собою глупо улыбающегося Ирака. Наверное, его команда выиграла... И пускай... Наверное, если они тут еще постоят, появится еще какое-нибудь уродище, вроде этого, и тогда мы еще посмотрим, кто кого...
Когда, пройдя метров пятьдесят, он все же набрался решимости и оглянулся, рука полуподнята, все окна в башне были уже плотно прикрыты.
Он быстро пощупал своей жертве пульс – жилка на виске слабо, но билась. Жив. Но в сознание приходить и исполнять свои прямые обязанности упорно отказывался.
Взгляд его, как "Титаник" на айсберге, остановился на женском лице неземной красоты, и царевич с блаженным самозабвением почувствовал, что тонет в прозрачных голубых глазах сказочной стеллийской царевны, и ни одно МЧС не в силах будет его спасти.
– Злосчастные Каллофос и Никомед... – вздохнул Трисей. – Как некстати забрали их к себе нереиды...
– Нет.
То, что Иванушка издалека принял за новомодную стеллиандрскую штучку – стадион – экспортированную на гаттерийскую землю, при ближайшем рассмотрении оказалось заросшим бурьяном обширным пустырем, со всех сторон окруженным каменными трибунами для зрителей. Искатели златошерстного счастья наводняли раньше Гаттерию в таких количествах, что после пары инцидентов, когда медные быки потоптали заодно с пришельцам и половину зрителей, правивший тогда царь приказал сколотить трибуны из дерева, а затем, после десятка пожаров и введения платы за посещения любимого народного аттракциона, заменил его на более несгораемый материал.
– Какое дело?
– Ананасы?
– Не будут они меня искать. Никому я не нужна.
Смутное подозрение подсказывало ему, что использование магии популярности ни ему, ни его товарищам на гористой гаттерийской земле не прибавит, да и в присутствии Монстеры, совершенно справедливо опасался он, вряд ли у него получится это сделать. Больше одного, очень короткого, раза, во всяком случае.
– Что бы я без тебя делал, – только и смог вымолвить на это Иван.
Касим давно слышал рассказы о том, что один купец слышал в каком-то караван-сарае, как погонщик верблюдов из другого каравана рассказывал кузнецу, как брат его жены своими глазами видел человека, который говорил с дервишем, который как-то подслушал разговор водоноса и гадальщика о том, что младший брат чайханщика в безлунную полночь видел, как из дома какого-то алхимика выбрасывали оплавленные и покореженные остатки разных металлов.