СПАСЛИ МЕНЯ! СПРЯЧЬ СВОЙ

– Ликандр! Я в безопасности! На меня напали грабители, но этот отважный человек и его друзья спасли меня! Спрячь свой меч, брат мой!..
– Н-ну, я же пил это вмес-се с тобой, о н-недоверчивый отрок, – обиделся джин. – И ты с-снова нрушил... послед... последно... послед-довательность принятия этого н-напитка, и поэтому не с-смог во всем б-богатстве ощутить его гамму вкусов и послес... поскле... послевкусий. В-вот, с-смотри, как я это делаю!.. – и он, несмотря на несколько неустойчивое состояние, ловко лизнул тыльную часть ладони, посыпал ее солью, отпил чуть не половину кружки, слизнул соль и откусил лимон.
Но даже благодарное внимание имеет свои пределы.
– Просто день сегодня замечательный! – широко улыбнулся батакийский герой и радостно взмахнул рукой.
Потом еще раз, и еще, и, наконец, затолкав конфету в рот, со счастливым удивлением признался:
Джин, ухватившись за сердце и поясницу одновременно и сославшись на внезапный приступ головокружения и тошноты ("Пить меньше надо", – грубо прокомментировал Волк), спускаться отказался, а вместо этого завалился на Масдая и тут же захрапел, и лукоморец, как самый страждущий и физически подготовленный одновременно, вынужден был, прихватив бурдюк, вазу и лампу, начать долгий спуск по высеченным в камне стоптанным ступеням винтовой лестницы.
– Ананасы?
– Агамемнон? Замечательно! Налей-ка мне в кубок, Ярион, и себя не забывай! И телохранителям тоже! Чтобы все запомнили, какое чудо соорудил Термостат!
– Все-таки, дуры эти бабы, – пробасил Сейсмохтон. – Ты им в лицо говоришь, что тебя от нее тошнит, а они тебе – зелье волшебное в помощь!
Осторожно, мелкими шагами добрался он до стены – она оказалась холодной и неровной на ощупь – и, держась за нее правой рукой, медленно обошел камеру, наступив при этом несколько раз на что-то мягкое и склизкое. Изо всех сил он надеялся, что это был разбросанный завтрак неаккуратного смертника, а не то, что он подумал.
Кольцо было немо.
Пролетая над городом, Волк рассеяно глянул вниз.
– Птица Рух!!! Это гигантская птица!!! Она сбросит на нас камень, и все потонут!..
Под конец вечеринки, когда уже добрая половина пассажиров была повержена алкоголем на еще теплую после жаркого дня палубу, просветление опустилось, наконец-то, и на Ирака, и он с живостью стал поддерживать все тосты, и даже предложил парочку от себя. Один из них был за Ивана.
Ох, да когда же, наконец, эта вер... ши... на..."
Гора мышц, слегка прикрытая небольшим клочком белой материи, пошевелилась – это Трисей оторвался от точения меча, провел по краю лезвия ногтем, и оно запело, почуяв руку хозяина.
– А я про что говорю? – обиделся герой.
Так для потрясенной усопшей и не очень стеллийской общественности Сабвея открылись тридцать восемь минут сорок четыре секунды лукоморской культуры.
– А у меня спички есть, – вдруг вступил с разговор сам Демофон.
– А по тому и узнали. Потому, что какие же это пророчества, если их все понимают? И к тому же ее брат стал нам их растолковывать, и его за это назначили верховным жрецом в новом храме Полидора, который мы на свои средства построили в этой роще. И чтобы получить ответ на свой вопрос, проситель должен принести в жертву Полидору какое-нибудь животное. Это я к тому, что если ты хочешь идти к Сифии, то сначала не забудь заглянуть на рынок.
– Нет, это правда... Наверное...
– Ему не соврешь!..
Может, он хочет сообщить что-нибудь важное? Что нельзя было открыто сказать днем?
Давя опавшие яблоки вперемежку с рассыпавшимися остатками трофейных драгоценностей, из-за деревьев, как электричка из тоннеля, вырвался страж сада Десперад.
Волк ничего не ответил, но всем своим видом показал, что если бы за дело взялся он, то уж ни одного яблока к концу сезона тут не осталось бы точно.
– Поющие фонтаны, прохладные заросли у ручья, тенистые беседки, беломраморные террасы, изысканные украшения в комнатах гостевого дворца – равных им нет в целом мире!..
– Только сначала нам надо найти золотое яблоко, – вдруг спохватился Иван. – Оно у тебя, часом, не завалялось?.. Говорили, что Париж...
– Состоится завтра, ближе к вечеру, – уверенно закончил за него откуда ни возьмись появившийся Одессит и подмигнул Иванушке.
– Ну, ни х-х... Ну, и х-х... Х-х-х... химера!.. – только и смог произнести Волк, отталкивая рукой дружелюбную головку с едва пробивающимися рожками, пытающуюся сжевать его волосы. – Предупреждать надо!..
– Смерть и горе преследовали нас как ужасные тени все время, начиная с мгновения высадки на этот враждебный угрюмый брег... – встав в позу чтеца-декламатора на сцене сельского Дома Культуры, начал Одессит свое поспешно выдумываемое повествование. – Ярион, записывай!..
– За четвертый поворот. Надо же это чудо домой вернуть.
– Ну, ты же живешь уже сколько там сотен лет, и конца-края этому не видно. Значит, ты бессмертная, как твои сестры! Так?
– Хорошо. Только увезти.
Вечность...
– ДОМОЙ!!! ДОМОЙ!!!
Химерик вороненым ручейком скользнул по Масдаю и стал исчезать за краем, на котором повис великан.
Ну, скажите, пожалуйста, какой дурак прячет в ТАКОЙ футляр ТАКОЙ кувшин?!..
Дракон, медленно ухмыльнувшись, стал заходить на второй круг.
– Да какое же дело, Ирак?!
– Почему? У тебя дома кто есть?
Единственная ниточка, связывающая его с Иваном, не успев размотаться, оборвалась.
Безумная, как Канатчикова дача и Кащенко вместе взятые.
Поросенок под окном вздохнул и грузно наступил на что-то керамическое.
– Спал?!
Не пытаясь нащупать пульс, он нервно дрожащей рукой быстро стащил со среднего пальца Иванушки серебряное кольцо старого Ханса, не сразу попав, надел его себе на такой же палец, возложил обе руки на голову друга, как показывал им когда-то старик, и сосредоточился.
– Это богини карточных игр, – снисходительно пояснил Хтон.
– ...И, завывая как тысяча демонов, обернулся заморский колдун в омерзительную драконоподобную тварь...
Не успели, по крайней мере...
– Тут какое-то жульничество...
Все.
– И после славной ночи доброго празднования мы отправим нашего Демофона и его доблестных писцов и телохранителей домой с добавочной порцией впечатлений, и через три – максимум, четыре месяца мы прогремим на всю Стеллу. Хлорософ! – гаркнул голос Одессита.
До него только что дошло, что он сейчас подумал.
Мека втянул в широко распахнувшиеся ноздри новую порцию прохладного вечернего воздуха, потом, не выдыхая, еще и еще...
Справедливость его слов тут же была подтверждена еще одной стрелой, пробившей навылет складки плаща.
Потом наклонился и поднял с земли светящийся тусклым белым светом шар на серой каменной ножке.
– Боги бессмертные!..
– Не может быть!!!..
– Что это вы там все секретничаете? – глянул на них недовольно Какофон. "Всю дорогу они что-то шепчутся, и шепчутся... Замышляют, поди, что-то. Пусть говорят спасибо, что их вообще на борт "Космо" взяли, клоуны... И эти ненормальные педилы еще..."
И встрепенулся, сконфуженно переводя взгляд с Ирака на Трисея и обратно.
– И узамбарская танцовщица!.. Две!..
– Кто-кто-куда? – переспросил у Иванушки настороженным шепотом, не желая выдавать свое дальнейшее невежество перед Масдаем и, что самое главное, перед Еленой Прекрасной, Волк.
Старушки сквозь слезы захихикали, а Серый, пока не захлюпал носом сам и не признался во всех своих злокозненных намерениях, подхватил сумку и, помахав рукой, заспешил к выходу.
Более, даже совместно, ничего они придумать не смогли, кроме калов, и то – держа при этом руки за спиной – на всякий случай.
– Неточно... Неточно... Не помню. Но, кажется, посредине зала. Круглый такой люк с большим медным кольцом...
Меганемнон помолчал.
– Да, это написала я. Слава о твоей отваге и искусстве долетела и до наших диких краев, Язон... Поэтому не торопи время, мой воин... Нас ожидает жаркая ночь... Какая прелесть! Ты краснеешь! Ой, что с тобой? Тебе нехорошо? Открыть окно?
– Земля! Я вижу землю!
– Ах, яблоко! Ну, конечно, знаю. Кто же этого не знает!.. Это яблоко присудил Филомее трилионский царевич Париж как самой красивой из всех богинь, и теперь его город вот уже десять лет, как в осаде.
Его назвали Мекушкой и прелестью.
– На шесть!
– Ну, как знаешь... – разочарованно пожал плечами старичок и повернулся уйти, видя, что торговля не задалась.
Он растолкал Гетеродина и Тетравита, и те принялись вздыхать и сиплыми голосами жаловаться, что если они прямо сейчас не получат хоть капли алкоголя, то умрут ужасной смертью. И тогда Меганемнон, заявив, что с ними невозможно заснуть, а раз ему поспать не дают, то и он тоже никому не даст, стал будить всех остальных, кроме поэта.
– Джин?.. Это такая вонючая водка?.. – недоуменно наморщив лоб, переспросил он.
Медуза захотела было что-то сказать, но Серый быстро подал ей тайный знак молчания (наступил ей на ногу и исподтишка показал кулак).
А если на первую (и, как правило, последнюю) аудиенцию не приходил предводитель делегации, дракону скармливали не только его, но и всех остальных. И уже без объяснений.
– Еще...
С этими словами, чувствуя, что по рейтингу прощальных слов уходящего на верную смерть героя его сентенции не попадают и в первую сотню, он развернулся и побежал в гору, с хрустом давя хрупкие от времени и солнца кости прочными подметками сапог.
– Это почему?
– Я посмотрел на тебя, придурка...
Или издевательски.
Он быстро успокоил царевича, сказав, что раньше десяти часов утра все равно никто не проснется, а, значит, и их не хватится, и хотел перевернуться на другой бок, но Иван ему не позволил.
– Какого поверья? – не унимался тот.
– День рождения!
– "В центре зала, в центре зала...", – ворчливо передразнил Масдая Волк. – Следопыт...
– Ме!
В этих словах был скрыт огромный потенциал.
Медуза бросилась направо.
– Но есть у нас и еще одна, недостойная нашего положения корыстная причина даровать тебе, ничтожному, жизнь.
– Не старайся казаться умнее, чем ты есть! ЭТО! ЯВЛЕНИЕ!
Саман (или самум?) визжал и разрывался от надсады; аксакалы и василиски, а, может, саксаулы и тамариски, выдранные с корнем, метались во взбесившемся, забитом песком воздухе, а отрок Сергий и Шарад уже второй день сидели на горячем песчаном полу одного из дворцов заброшенного города-призрака пустыни и слушали, как Масдай живописует свои полеты четырехсотлетней давности в этих воздушных коридорах.
– Да мы же эти... простые смертные... как ты!
Причиной его смерти, однако, послужило не это.
– Благодетели. "Знание – сила", – говорят они, и делают все, чтобы ребенок из Недостойных вырос образованным, полезным членом общества, знающим свою историю и помнящим, кому он обязан своим счастливым детством.
– Нет, Ирак. Убивать женщин – неправильно. И я надеюсь его в этом убедить.
Расталкивая тени, Серый заметался от одного призрака к другому, но глядел уже исключительно себе и им под ноги.
– Ах, как я рада!..
Пробраться ночью тайно в спальню?
– Ну, наверное...
Уже с нескрываемой неприязнью Ксенофоб окинул стеллиандров медленным взглядом и заявил:
Провертевшись часа полтора на жестком ложе, он тихонько встал, натянул сапоги из кожи заменителя и прошептал заклинание невидимости – у него было нехорошее предчувствие, что за их залом могут следить.
Перед трибуной для знати грудой металлолома лежали, слабо дыша, медные чудовища.
Температура спала.
– Друзья мои, – тихо и внятно произнес он. – Я, конечно, не хочу вас пугать, но наклонитесь и потрогайте то, что у вас под ногами, сами.
– Вон они! Вон там! – не унимались верхние ряды, и за ними вторили низы:
– Конечно, Благодетели! – удивился такому несуразному вопросу Резец. – Недостойные не имеют права прикасаться к оружию – они из-за своей дурной наследственности могут использовать его во вред себе, – с убежденностью школяра, рассказывающего вызубренную накануне таблицу умножения, пояснил он.
– Да будет тебе известно, любопытный юноша, что далекий предок нашего достославного калифа Ахмета Гийядина Амн-аль-Хасса – да даруют ему боги крепкого здоровья! – знаменитый калиф – основатель этой династии – Гарун аль-Марун был прославлен далеко за пределами нашей страны и сопредельных держав. О нем слагались легенды и предания...
– Ну, нарвать, я имел ввиду...